сочными листочками.
Пятую неделю бабку Марину трепала лихорадка. Болезнь забирала как по расписанию: день бабка лежит пластом, ее то бросает в жар, то в озноб; на другой день полегчает, и старуха бредет к озеру за троелистком. Нарвет травы, насушит, заварит крутым кипятком, и пьет горький, как хина, настой.
—  А зачем тебе, бабка, лекарству-то? — спрашивал любопытный внук и тихонько подбирался к озеру: ему тоже хотелось забрести в воду  и вместе с бабкой рвать чудотворную траву.
—  Лекарству-то? Это божья травка, внучек. Ежли она не поборет лихоманку, никакие порошки не возьмут. Ведь они тоже, небось, из травы да коренья...
— Как мать-мачеха?
—  А ты думал бы как... Ото многих хворей спасла тебя.
Яшка верил бабке — она любую травку знает. Сколько висит на подволоке пучков — не сосчитаешь. Это все божья травка, как говорила бабка. И среди них «самая божья», конечно, мать-мачеха. Уж кто-кто,